• Союз Литераторов

«Наши перегородки не доходят до неба…» (о. Александр Мень)


24 сентября умерла Наталья Давидовна Габриэлян (30.05.1936-24.09.2018), член Союза литераторов России с 10 июня 2002 года, секция публицистики и прозы.

Наш постоянный собеседник, человек удивительной судьбы, о чём можно прочитать в её книге «Несмотря и вопреки, или наша маленькая фронда». Если вы не читали этой книги – поспешите, и вам многое станет понятней и в истории России, и в истории каждой российской семьи.

Похоронят Наталью Давидовну Габриэлян 26 сентября на армянском кладбище в Москве. Царствие небесное. Вечная память.

Из письма дочери Н.Д. Габриэлян – Анны Михайлиной: «Для нас всех это ужасная утрата. Но мать была светлый человек. Последнее время она все время думала о чем-то, не слушала радио, отказывалась от "читки". Я её спрашивала, о чем она думает, а она отвечала: "О судьбах мира". "Ну и как?" - спрашивала я. А она отвечала: "Всё будет хорошо".

Может быть, действительно всё будет хорошо?»

Наталья Габриэлян

НЕСМОТРЯ И ВОПРЕКИ

Отрывок из книги

Мы сидели в ресторане, в самом центре Москвы, помнится, что это была «Прага». Во главе стола наш директор — Валентина Александровна, справа от нее заведующий иностранным отделом, наш любезный Лев Николаевич, слева от нее бывший секретарь парторганизации института Андрей Федорович. Напротив них сидела я и два иностранца. Один из них — финн Лааксен, другой — Павел Константинович — эмигрант, работающий в Австралии.

Все чинно сидели за обеденным столом, когда вдруг Павел Константинович спросил:

— Скажите, как вы выжили, как пережили репрессии 30-ых, как пережили эту ужасную войну? И при этом сохранились такими нормальными интеллигентными русскими людьми? Мне это трудно понять.

Воцарилось молчание. Я взглянула на Валентину Александровну, она смотрела на меня с надеждой. Я попробовала ответить:

— Мы выжили потому, что старались иметь дело только с людьми, которым доверяли. Вот даже на работу я бы не устроилась, если бы меня не рекомендовали Валентине Александровне сотрудники, хорошо меня знавшие и пользующиеся ее доверием.

Валентина Александровна подтвердила мои слова, сказав что-то одобрительное: «Да-да, так, мол, и было!».

Но Павел Константинович ждал еще чего-то.

— Ну, а в самые трудные времена?

— И тогда были такие люди, которые помогали другим, буквально не давали погибнуть, исчезнуть физически, например, Анна Андреевна Ахматова, она была центром определенного круга людей, которых поддерживала.

Валентина Александровна вновь одобрительно кивнула. Она явно была довольна, что дело ограничилось литературными примерами. Обед закончился, и мы оказались на старом Арбате. В обществе Павла Константиновича, молчаливого финна и Андрея Федоровича мы пошли по пешеходной улице, вокруг сновали люди, что-то продавали, играли уличные музыканты, двери магазинов и маленьких кафе были открыты. Остановились у лотка с сувенирами, и тут Павел Константинович сказал:

— А знаете, у вас тут жизнь. Очень живой, какой-то праздничный город. А у нас скучно, тихо, спокойно, но скучно. Госпиталь, в котором я работаю, очень хороший, прекрасно оборудован, можно серьезно лечить больных, можно работать над новыми методами, заниматься наукой. Но сам город какой-то застывший, сонный. А у вас тут жизнь и люди другие, более активные, веселые. Я рад, что приехал. Отец мой мечтал о России, хотел вернуться, но не решился. Если бы он дожил до вашей перестройки, то был бы счастлив. Я проводила их до метро, они должны были идти в Большой театр. Но разговор запомнился, и я стала думать, что еще могла бы сказать Павлу Константиновичу:

почему нас не изуродовала официальная идеология, почему мы сохранили религию… Ведь именно нашему поколению пришлось войти в перестроечные времена.А все же, как мы, несмотря и вопреки, сумели сохранить традиции русской культуры?

Мне чудовищно повезло, я родилась в семье, которая, по выражению одного моего друга, сумела создать свою собственную маленькую «фронду». Все началось с моей бабушки, которая, услышав по радио слова «солнцеликий» по отношению к вождю, сказала, что это только к Богу так обращаются, и выключила радиоприемник.

Моя мама, которой пришлось срочно уволиться из редакции Малой советской энциклопедии в 1938 г., устроилась работать в школу преподавать литературу и русский язык, что придавало определенный колорит нашим семейным разговорам. Отец иногда сердился и ворчал — ну, хватит говорить об этом Пьере Безухове и Андрее Болконском, вечно они находятся за нашим столом! Мама отвечала, что это лучше, чем обсуждать цены на продукты, она никогда не произносила никаких официальных слов или фраз, даже слово «товарищ» произносила очень редко и по отношению к официальным лицам или неприятным людям. Мама страстно любила русскую литературу ХIХ-ХХ вв. Ее рассуждения об уникальности русской литературы, о ее культурологической роли я вспомнила, когда прочла статью Адамовича, посвященную памяти Ивана Бунина. Вокруг мамы всегда были интересные люди, на ее факультативах читали «непрограммных писателей» — Достоевского, Бунина. Она участвовала в создании школьного театра, где вместе со своей подругой Натальей Борисовной Гюне они ставили пьесы Шварца. Как-то ее ученик вспоминал свое впечатление от первых встреч с Натальей Борисовной и моей мамой — Ниной Петровной.

— Ну, представляете, 1946-47 годы, мы, полуголодные и ожесточенные, приходим в школу, а нас встречают учительницы молодые, красивые, с добрыми глазами. Разговаривают с нами участливо, спрашивают, что мы любим, чем интересуемся, хотим ли участвовать в школьном театре. Ну, мы, конечно, обалдели, и дружно принялись читать книги, учить роли, просто жить нормальной жизнью подростков.

Благодаря таким учителям, благодаря «чудикам» и «зубрам», мы выжили, сформировались, приобрели знания. Вспоминаю мою учительницу литературы Марию Александровну: высокая, с гладко причесанными седыми волосами, уложенными на макушке буклями,всегда в черном костюме и белой блузке, она преподавала только в старших классах, литературе явно предпочитала русский язык. Ее усилиями мы стали грамотными. А на уроках литературы было скучно: Мария Александровна не выходила за рамки официальной программы, да еще любила цитировать такие фразы, как «Писатели — инженеры человеческих душ», «Эта штука сильнее «Фауста» Гёте». Старательное цитирование классиков марксизма не вязалось с внешним обликом Марии Александровны, с ее прекрасным русским языком, в котором мелькали и французские словечки «тет-а-тет» и «моветон». И вот однажды Мария Александровна пригласила нескольких учениц к себе домой,наверно, обсудить выпускные экзамены. Жила она на улице Алексея Толстого, в старом доме. Квартира была коммунальной, с темноватой прихожей и длинным коридором. Но когда мы вошли в комнату Марии Александровны, то просто остолбенели. Все стены, от пола до потолка, были завешаны картинами, и какими картинами! Только в 60-ые годы мы смогли увидеть произведения русских художников начала века. Позже я поняла, что видела у нее Серебрякову, Бакста и Добужинского, я их полюбила и запомнила сразу. Помню, что Мария Александровна заметила наше удивления и пояснила, что ее дочь — художница и в роду ее было много художников. Не менее картин нас поразили старые фотографии, на которых мы увидели сестер милосердия и врачей, студентов и гимназистов в мундирах, военных с георгиевскими крестами. Хотелось расспросить о людях на фотографиях, но было неудобно. Предваряя наши вопросы, Мария Александровна пояснила, что на фотографиях ее родные — участники I-ой империалистической войны. Мария Александровна помолчала и предложила нам сесть за стол. В это время пришла ее дочь, весь ее облик был типичным для художниц начала века: шляпа с большими полями, шаль на плечах, удлиненная юбка. Она предложила нам выпить чаю, достала из крошечного буфета прозрачные чашки с тонким золотым ободком, а к чаю подала кекс. Мы старались пить чай бесшумно, не дуть, не прихлебывать, не выливать его на блюдце, чтобы остыл.

Тогда я поняла, что за плечами нашей учительницы стоит другая жизнь, другое время, что оно никуда не ушло, что в ее комнате мы встретились с русским искусством времен Чехова и Блока. Протянулась ниточка к нам из прошлого века и никакие «инженеры человеческих душ» ее не порвут. Пожалуй, с этого и надо было начинать рассказывать о нашей жизни Павлу Александровичу…

ИЗ ПРЕДИСЛОВИЯ К КНИГЕ

Наталья Габриэлян в 12 небольших новеллах показывает нам историю семьи московских интеллигентов с 30-х годов XX века до наших дней: «Мне чудовищно повезло, я родилась в семье, которая… сумела создать свою собственную маленькую «фронду». Все началось с моей бабушки, которая, услышав по радио слова «солнцеликий» по отношению к вождю, сказала — это только к Богу так обращаются, и выключила радиоприемник».

Эти люди любят свою Родину, много работают, думают и спорят, они всегда противостоят Злу и Лжи, и при сталинском режиме, и в годы застоя, не изменяя своим нравственным принципам и в наши очень непростые времена.

Н. Габриэлян — выпускница биолого-почвенного факультета МГУ, причастная к «Делу Ляпуновых»: на квартире профессора А.А. Ляпунова собирался кружок по изучению основ современной генетики, среди преподавателей был и Н. В. Тимофеев-Ресовский. «Вот только некоторые вехи нашей жизни в конце пятидесятых, однако, они заложили фундамент нашего мировоззрения и на этой основе и родились так называемые «шестидесятники», которые и определили дальнейший ход нашей жизни и положили начало перестройке».

Важнейшим событием, оказавшим влияние на всю жизнь, Н. Габриэлян считает знакомство в клубе юных биологов с Аликом Василевским, впоследствии ставшим священником Александром Менем. «…Я вспомнила, как он всегда говорил о разделении церквей: «Наши перегородки не доходят до неба». Воспоминаниям о встречах с А. Менем посвящена большая часть книги.

По представлению Союза литераторов России Наталья Давидовна Габриэлян — государственный стипендиат в номинации «Выдающийся деятель культуры и искусства России».

Её дочь и внук принимают активное участие в защите Химкинского леса, дачи Муромцева, препятствуют сносу памятников архитектуры и культуры.

Нина Давыдова


0 views

© 2016 Московская организация литераторов Союза литераторов РФ