• Союз Литераторов

Прозаик Лилия Волохонская, кузина поэта Анри Волохонского

Н Е К Р О Л О Г


Сегодня ночью ушла из жизни старейшина Московской организации литераторов Союза литераторов России

ЛИЛИЯ ВИКТОРОВНА ВОЛОХОНСКАЯ

(13.05.1932 – 06.04.2021)

Лилия Волохонская родилась 13 мая 1932 года в Ленинграде, окончила факультет журналистики МГУ им. М.В. Ломоносова. Автор нескольких книг прозы, стихов для детей, известна многочисленными публикациями в периодической печати. Член Московской организации литераторов Союза литераторов России с 17 февраля 1993 года. Постоянный автор альманаха "Словесность".

Повести и рассказы о войне всегда были высоко ценимы, как издателями, так и читателями нашей страны, которой Лилия Викторовна была беззаветно предана настолько, что буквально сбежала из Германии, куда после смерти мужа её уговорил уехать младший брат. Об этом она написала в документальном рассказе «ЦЕНТР ЕВРОПЫ. РАЗГАР XXI ВЕКА». Судя по этим воспоминаниям, она, «победительница», не смогла прижиться в «стране побежденных» – столь обжигающи были воспоминания о немецких бомбежках, наших госпиталях, где она, ещё ребенком, выступала перед ранеными. Со своим знаменитым кузеном Анри Волохонским после его отъезда в 70-ые годы в Израиль отношений Лилия Викторовна не поддерживала.

В альманахе «Словесность 2019-2020» мы, по просьбе Лилии Викторовны, опубликовали, как она сама их называла, её детские «кровожадные стихи», написанные в годы войны, эти стихи она читала в госпиталях:


С победным кличем, бойцы, вперёд!

Бейте фашистскую свору!

Пощады не будет проклятому вору!

Мы закопаем его живьём,

Лоб его пулей стальною пробьём!


И ещё читала раненым бойцам стихи Пушкина, Лермонтова.

Лилия Викторовна очень гордилась своими родственниками-фронтовиками, рассказывала о них слушателям на наших встречах в библиотеках.

Сегодня утром поэт Людмила Дмитриевна Серова, близкий человек Л.В. Волохонской, сообщила нам о её смерти. Они разговаривали накануне по телефону, Лилия Викторовна умерла ночью во сне. А Людмила Дмитриевна Серова откликнулась на её уход стихотворением.

Совет МОЛ



Людмила Серова


ПАМЯТИ ЛИЛИИ ВОЛОХОНСКОЙ


Ещё одна звезда упала

С безмерной высоты своей –

Волохонской Лили вдруг не стало:

Не потревожила людей,


Ушла во сне, одна, спокойно,

Без слёз и жалоб, без мольбы,

Исполнив заповедь достойно

Ей предначертанной судьбы.


Оставив нам родное слово

В той чистоте высоких тем,

Что будет и другим основой,

Кто явит творчество затем.


НАЧАЛО


Этот день помню я всю жизнь – с детства и до старости. Воскресенье. Пасмурно, моросит дождик. Я размазываю по тарелке ненавистную манную кашу. Бабушка на меня покрикивает. И вдруг по радио говорят, что в двенадцать часов передадут важное сообщение. И услышали мы, что в четыре часа утра без объявления войны германские войска вероломно напали на нашу страну и подвергли бомбежке города Житомир, Киев, Севастополь, Каунас…

И сразу стали мы жить по-другому. Окна занавешивали плотными шторами – затемнение. По улицам с песнями ходили красноармейцы, у магазинов стояли большие очереди, тоже прямо на улице.

Мама лежала в больнице на сохранении беременности. Папа, Мудрик Виктор Иосифович, главный инженер «Гознака», два раза ходил в военкомат, хотел пойти на фронт. Но его не брали. Второй раз даже попрекнули: «Вы, крупный специалист, в такое тяжелое для страны время хотите остановить фабрику!» А я с самого первого дня войны читала газеты, я очень хотела помогать фронту – ну хоть как-нибудь! Но меня отовсюду гоняли, под ногами просили не путаться. Что же мне делать?... Пошла гулять, но заодно решила собрать металлолом. По чужим дворам ходила, между сараями лазила, даже на помойках всякие железки подбирала. Перемазалась, платье разорвала. Позвонила в дверь дворнику дяде Мише, сдать ему хотела, а его дома нет. Бабушка меня полчаса отмывала, а ругала, наверное, целый час. А потом я побежала во двор. Но где же мой металлолом? «В атаку!» промчался мимо Колька с длинной железякой в руке. Я сразу её узнала! Из-за сараев ещё мальчишки выскочили и у каждого в руке по моему металлолому. «Отдайте! – кричу. – Всё отдавайте!» «Фиг тебе! – засмеялись они. – Мы в войну играем!» «Дураки! Хулиганы! Я же для поправдошной войны собирала! А вы…»

Госпиталям не хватало подушек, одеял, посуды. Наша соседка тетя Шура в госпитале работала нянечкой. Она рассказывала, что раненых везут и везут, коридоры битком набиты, девать людей некуда. Вечером пришли к нам комсомольцы. Дверь открыла им я, бабушка на кухне стирала. «Подождите минуточку», – попросила я. Побежала в комнату и сдёрнула со своей кровати шерстяное одеяло. Оно само бежевое, а по краям красные белки по красным шишкам прыгают. Ещё подушку я взяла, кружку с жёлтыми утятами и понесла всё это комсомольцам. «Куда?! – налетела на меня бабушка. – Сейчас же положи всё на место!» Смотрю: несет она байковое одеяло и подушку, самую жесткую, между прочим. И как только захлопнулась дверь за комсомольцами, я закричала: «Какой же ты несознательный человек! В газетах пишут: «Всё для фронта! Всё для победы!» ВСЁ, понимаешь? А ты? Одну подушку для фронта, а остальные себе, да?!»

А на другой день пришли к нам общественницы за бутылками. Бабушка очень удивилась. «Бутылки-то на войне к чему?» Общественницы объяснили нам: нальют в бутылку какую-то жидкость, бросят ее в немецкий танк – он сразу и взорвется. Бабушка только головой покачала. «Да неужели уж чего получше-то придумать не могли? А бутылка она и есть бутылка. Какое из неё оружие?»

…И каждый день слышали мы по радио: «После упорных и ожесточенных боев наши войска временно оставили город… и населенные пункты…» Не пройдет часа или двух и опять: «После упорных и ожесточенных боев…» Каждый день, каждый день…

Мама вернулась из больницы, и мы стали собираться в эвакуацию. Начались бомбёжки. Я их не боялась и не хотела спускаться в бомбоубежище. Ночами папа и другие мужчины, и большие мальчишки дежурили на крыше, гасили зажигалки, а меня туда не пускали, чуть ли не силой затаскивали в подвал – в бомбоубежище – душное, полутемное, тесное, иногда даже сесть некуда – скамейки, табуретки, стулья полусломанные. Малыши орут, старушки молятся, крестятся, плачут… Почти рядом с нашим домом на стадионе «Красный пролетарский» палят зенитки.

У бабушки на пальце кольцо – золотое, широкое. Она хотела подарить его моей маме, но мама его не взяла. Она комсомолка, а комсомольцы не носят обручальных колец. Некрасивое это кольцо – круглое, толстое, гладкое, не нравится оно мне. Но сейчас… «Бабушка, какое хорошенькое колечко, – говорю. – Мне бы такое!» «Хоть у тебя-то есть вкус! – обрадовалась бабушка. – Кольцо старинное, золото высокой пробы». «Ты мне его подаришь?» «Обязательно. Вот вырастешь, выйдешь замуж». «Не-е-т, так долго я ждать не могу! Мне сейчас оно нужно, сейчас!» «Зачем?» – удивилась она. «Я сдам его в фонд обороны». «Больше ничего не придумаешь?» – рассердилась бабушка. Несознательный она человек.

Мы стали собираться в эвакуацию. Папа оставался в Москве, и я из-за этого все время плакала, Гитлера проклятого проклинала и всех фашистов, всех какие есть!

Ехали мы в Краснокамск, в небольшой городок на Урале. Там был филиал Гознака.

Дорога длинная, неудобная – то едет поезд, то стоит неизвестно почему. Днём жарко, ночью холодно. С водой совсем плохо. Мутная она какая-то, не тёплая, не холодная, сама на себя непохожая. Ничего не поделаешь, война. Я-то понимаю, я вот некоторые взрослые почему-то не понимают, ворчат, ругаются даже.

Приехали наконец куда-то, темно, ничего не видно. Спустились мы на мокрую холодную траву. Где наши вещи – не знаю. Даже где мама с бабушкой, не знаю. Слышу только: «Где здесь Мудрикова семья?» «Это мы!» – отвечает мама, но голос её в темноте сам на себя не похож, кажется мне. «Пошлите! (Это уже мужской голос) – Мы с Федькой вас на жилплощадь проводим». И тут такой шум поднялся! «А нас когда?! Вам только бы начальства родню…» Ещё что-то кричат. «Вас опосля. Лукьянов, дилектор, велел сперва их!» Шум, крик, а я уже еле иду, как бы не упасть! Наконец пришли к какому-то дому, наверху только одно окно светится. Постучал дяденька в дверь, никто не открывает. Вдруг как выскочит тётка, как раскричится! «Не пущу! Вакуранных не пущу! Надоели с войной ихней!» «Не имеете права, гражданочка!» – говорит ей дяденька. Из другой двери три наголо остриженные головки высунулись – не поймешь, девчонки или мальчишки. А рядом из двери еще одна женщина вышла в коридор. «Ладно тебе, Груша, – говорит, – Глянь, семья-то какая! Девчонка тощая, глядеть страшно. Баба пузатая. Куды же теперя им деваться?» «Да ладно! – безнадёжно вздохнула Груша. – Понаехали…»

Маленькое отступление: Сейчас через много-много лет после войны слышу, в Москве слышу: «понаехали!» Откуда же мне так знакомо это слово, недовольное, ворчливое? Война, эвакуация, Краснокамск! Вот откуда!

«Во-от, понаехали!» – ворчала на кухне Груша, и Зоя тоже ворчала, только пореже и потише. «От вакуиранных одно беспокойствие, – говорили местные, – Надоели с войной с ихней!»

Из-за нас их «уплотняли». К некоторым прямо в их комнаты чужие семьи приезжих – вселяли. Все из-за нас! Из-за нас и цены на рынке поднялись. Мы-то даже ещё и не знали, где он, этот самый рынок, находится! С едой становилось всё хуже и хуже. Карточки отоваривали плохими продуктами, застарелыми. Маме по карточкам ещё что-то перепадало, мне по детской тоже, а у бабушки карточка иждивенческая – самая плохая.

В школе ребята какие-то малограмотные, читают по слогам, дразнятся, дерутся.

Груша подобрее стала. Теперь, наконец, она поняла, что «войну ту окаянную» затеяли не мы, «вакуированные». А знаете, почему она поняла? Раненых привезли!

«Аккурат как с работы я шла, – рассказывала Груша на кухне. – О-ох! Немец проклятый! Что ж он над людями-то делает? Панька как свово Петьку узнала и сама прямо без памяти – то-о! «А у нас вчерася счетоводка на свово мужика умершую получила», – сказала соседка Зоя. «Наша-то Дуська сегодня!» – гаркнула Груша». «Какая Дуська-то?» – спросила Зоя. «Максимовская! Долбоносая, знаешь?» Я хотела спросить, что это такое «долбоносая», но постеснялась. «Максимовых сноха! – пояснила Груша. – За Пальтой сперва жили они. Трое у ней осталось не хуже мово. Что хошь, то и делай».

Холода наступили рано. Ранние они здесь на Урале. Наши войска всё отступают и отступают. Фашисты проклятые уже у самой Москвы. А там папа! Мой папа! Мама плачет, а бабушка про себя переживает, только иногда говорит негромко: «Не допустят их в Москву, не допустят». И не допустили!

Слова Богу, вскоре пришла от папы телеграмма! А вскоре у меня родился братик Тоша, беленький, синеглазый. Помню, мороз стоял жуткий, когда его вместе с мамой и бабушкой привезли на глазковской телеге домой. Кричал, пищал он и днем и ночью, но я все равно его любила. Теперь мама с бабушкой всё время с Тошей возятся, а карточки отоваривать хожу я. Сначала в магазине стою в очереди за хлебом, потом по глубокому снегу тащусь с судками в столовую за обедом. В верхний судок наливают мне жидкий суп, в котором что-то плавает – когда картошка, когда капуста, когда не поймешь что. В нижний судок ложкой накладывают. Местным живется получше – почти у всех есть родственники в деревнях за речкой Пальтой.

Снег у меня под ногами не скрипит, а тихо повизгивает. Руки опять ноют как вчера, как позавчера. Я