ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ПЕРЕВОД

Наталья Ванханен, Москва,

окончила филологический факультет МГУ (1975). Работала редактором в издательстве «Художественная литература». Участник литературной студии «Луч» Игоря Волгина и поэтической группы «Московское время». Автор нескольких сборников стихотворений. В основном переводит испанскую и латиноамериканскую поэзию, начиная с эпохи Возрождения до наших дней (Хорхе Манрике, Тереса Авильская, Лопе де Вега, Кальдерон, Г. А. Беккер, Рубен Дарио, А. Мачадо, Хуан Рамон Хименес, Ф. Гарсиа Лорка, Хорхе Гильен, Луис Сернуда, Сальвадор Эсприу, Г. Мистраль, Х. Лесама Лима, С. Витьер и др.). Также перевела стихотворения поэтов Атиллы Йожефа (Венгрия), Егише Чаренца (Армения), роман в стихах поэта Мушни Ласурия (Абхазия). Премия журнала «Иностранная литература» «Инолиттл» (2000). Великий офицер ордена Габриэлы Мистраль (Флаг Чили Чили, 2002). Офицер ордена Гражданских заслуг (Флаг Испании, Испания, 2018). Орден «Честь и слава» III степени (Абхазия, 2020).

Переводы с испанского:

 

ПАБЛО ДЕ РОКА, Чили (настоящие имя и фамилия — Карлос Диас Лойола, 17 октября 1895, Ликантен — 10 декабря 1968, Сантьяго, Чили) — поэт, публицист, педагог, общественный деятель. Пабло де Рока – лауреат Национальной премии Чили в области литературы (1965). считается одним из четырёх основных национальных поэтов Чили, наряду с Пабло Неруда, Висенте Уидобро и Габриэлой Мистраль. Родился в семье аристократа и, может быть, поэтому его стихи так поражают воображение читателя своей ужасающей конкретикой. Латифундист – царь и бог на земле, а батраки – абсолютное ничто их можно насиловать, пытать, убивать… Его творчество неотделимо от его собственной судьбы и от социальных и литературных процессов времени, в котором он жил. Автор 38 поэтических книг, трех эссе по вопросам эстетики и нескольких работ историко-социальной тематики, он также писал для периодических изданий статьи, обзоры по континентальной политике, письма... Неудивительно, что фигура Сальвадора Альенде возникла именно в этой латиноамериканской стране ужасающих социальных контрастов.

 

МОГИЛА ГОРБАТОГО

 

Я светопреставленье, о народы!

Лицом к лицу с Создателем Греха,

меж трупами, влачу стихов колоды,

измылив жилы, кровь и потроха.

 

Я слышу всхлип Творца людской породы.

Один – громоздкой мебели труха –

с твоим «люблю» перемогаю годы,

но ты, моя любимая, глуха!

 

Самец и самка пахнут сладким тленом.

Я – гроб, обитый красным и коленом

низвергнутый в разверстые болота.

 

Я – боль и ужас, стынущий кругом,

бездомных псов, забитых сапогом,

кровавая предсмертная икота.

 

ГОРЕМЫКИ

 

С высоких и пышных ранчо

обвалом и цепью длинной

спускаются ливнем плача,

завшивленною лавиной,

наплывом горького воя,

в лохмотья скелеты пряча –

живое, как неживое! –

привычные к стужи, к дрожи,

к пустынным полям подножий.

Над ними кнут «господина»,

секира «аристократа» –

полиции всё едино:

рабу не нужна оплата!

Бредёт поголовье, стадо,

поток скотов бессловесных,

заложники, жертвы вклада

компаний небезызвестных,

гробы – рабы капитала,

плотва китов зарубежья,

их цепи не из металла –

безденежье, безнадежье.

«Наймиты» и «Патриоты» –

здесь правят эти уроды!

Грядёт живущий убого –

от каторги до острога –

забит и забыт в бараке,

а после зарыт в овраге,

в грязи дорожных обочин –

никто им не озабочен!

С похмелья сама свирепость,

взломает надсмотрщик потный

последней девчонки крепость,

заляпав слизью блевотной

её неполных шестнадцать, –

и некуда ей деваться!

Поёт горевалка-птичка.

Встаёт на холме больничка.

И там, под соломой кровли,

где ужас взамен наркоза,

на ватном ворохе крови,

рожая, корчится роза…

Бывалые – шрам на шраме! –

запрут за спиной ворота

два льва хозяйских (за псами –

лакеи свитой почёта,

а следом ключник со служкой –

сто ключников друг за дружкой).

Батрак-горемыка, снова

ты стал сиротой без крова,

ты выставлен за ворота –

на пустоши и болота!

Бреди – направо, налево,

под сень коричного древа,

бреди чужими полями

в заречье под тополями.

Изгнанник фабрики смерти –

мученья его измерьте! –

оборван, голоден, проклят,    

а в спину – пинок да окрик.

Бреди сквозь чёрные годы,

дитя чилийской природы,

сквозь ночь в виноградник старый,

 

промеж табуна с отарой.

И Господу ты не нужен,

ведь он с господами дружен.

Где барство да лизоблюдство,

там псы над тобой смеются.

Что ждёт тебя? Плач гитарный

под пляску судьбы бездарной.

Всё прямо тебе, всё прямо,

в награду – свинец и яма,

сухарь и высшая мера

от бога-карабинера,

да голод, что вечно сыщет,

да кнут, что свищет и свищет…

Вдали от дороги людной,

на самой пустынной, трудной

сгори, пропади, иссохни

и в сточной канаве сдохни,

где солнце – язва на коже,

в пустынных полях подножий.

 

КРУГОВОРОТ

 

Мир ластился вчера, что твой котёнок,

сегодня башмачок лизнул – едва ли

тебе он чужд, цикада из потёмок,

гитара, чей бессонный голос звонок,

            дитя в печали.

 

В твоих глазах – моря огня и мрака.

К тебе влекутся, радуясь и млея,

и эта осень – рыжая собака,

и плавные созвездья зодиака,

и вечная текучесть Водолея.

 

Ты вся – тоска покинутой столицы,

благоуханье крон в полдневном зное,

ты – раненая юность, мрак зеницы,

где птица-август вьёт гнездо ночное,

и в черноту беспамятство рядится.

 

Ты вся – клинок, не признающий шутки,

ты сладостный сонет, ты – на закате

младенческий румянец в промежутке

меж листьями, ты – ковш на небоскате,

излившийся сияньем благодати.

 

Ты в детях прорастаешь неизменно,

и множится надежд отпочкованье;

для скорбной плоти семя драгоценно,

хоть ты – сама зима, туман и пена,

и жалом слова выжжено желанье.

 

Тебе на плечи тогу золотую

накинул век, и над моими снами,

последней страстью в двух сердцах лютуя,

паришь в дыму, уходишь в даль пустую,

касатка с опалёнными крылами.

 

Заключена в бездонной бочке горя,

как Бог – в бутылке неба, там, над нами –

ты рождена народом плоскогорий,

безумцами – ростки твоих историй

в моей душе восходят временами.

 

Сродни библейским жёнам Иудеи,

умащена ремёслами, маслами,

чернильным цветом горечи владея,

ты, бритвой танца полоснув злодея,

исчерчиваешь воздух письменами.

 

Предсказанная в песне и в преданье,

таишь в лице, как в глубине затона,

селенье, опрокинутое сонно

в глухую воду захолустной рани,

где всё светло, пустынно, изумлённо.

 

Калёное железо или камень –

вот мой удел. Ты – вечность над почившим.

Жена моя, любовь моя, веками

ты нянчишь мир, вот этими руками

день будущий соединяя с бывшим.

 

Единым духом землю облетаешь,

волною плещешь, океанской, грозной,

вглубь апельсинным деревцем врастаешь

и книгу одиночества листаешь,

уподобляя сердце капле слёзной.

 

Как белых туч за ветром вереница,

так за твоим магнитом – мир окрестный.

Как ветру не поставлена граница –

твоей душе ни в песне не вместиться,

ни в оболочке узости телесной.

 

Простой кувшин крестьянского уклада –

поит, живит и скромно век векует;

целебная трава глухого сада –

дитя земли, где парус и прохлада,

где голубец по голубю тоскует.

 

Твой род – шахтёры и конкистадоры,

могучий род с непокорённой кровью.

твой дед – Доминго Сандерсон. Он горы

сворачивал и, бороздя просторы,

твой образ приманил своей любовью.

 

Ты вся – бездонность, ты – исток и устье,

закатный запад в вечной круговерти.

Сосцы и губы – сладость в сотах грусти,

а щедрость лона в бедном захолустье –

гроздь винограда на лозе у смерти.

 

О спутница моя, моя подруга,

хлеб бедняка, грядущего начало,

ты – боль и слёзы жизненного круга,

но, вскинув цепь невзгоды и недуга,

созвездья пришвартуешь у причала!

 

ПОГОНЩИКИ В КОРДИЛЬЕРАХ

(Пока нет посвящения)

 

Цвет наездников и слава,

вы, сродни сетям паучьим,

расползлись по горным кручам,

где снегов дымится лава;

честно, гордо, величаво –

не туманит взор слеза! –

конной родине в глаза

вы глядите, долг свой помня –

между всадников и молний

бьётся вдребезги гроза.

Всяк и каждый – жив пока –

мяса сочного ценитель,

крепкой водки потребитель,

друг ближайший котелка:

есть огниво – жизнь легка!

Не пропойца – выпивоха,

не проглот – но ест неплохо,

а от гнева побелев,

рад сразиться, словно лев,

но открыто, без подвоха!

Пляска всадников – куэка,

ты, должно быть, создана

для лихого скакуна

и такого человека,

что стрелой летит от века,

затянув ремни подпруг,

легок, молод и упруг,

яростным кентавром в поле

потягаться с ветром воли –

ураган ему не друг!

Ах, Камило, Маркс Камило!

Вместе с ним его ребята –

правят лошадь в бездну ската;

никому не изменило

мужество, мужская сила.

Всемогущи дети Чили,

вездесущи – к горной жиле

держат путь, из них герой

каждый первый – и второй! –

с детства отчий край любили.

Перевод с испанского: два монолога Сегизмундо из пьесы
КАЛЬДЕРОНА  ДЕ ЛА БАРКА  «ЖИЗНЬ ЛИШЬ СОН»

 

* * *

А и вправду, впредь не мучась,

Как на сон, на жизнь гляди.

Затуши огонь в груди.

Видеть сны – людская участь,

Пробужденье впереди!

Спит король и видит сон,

Что каприз его – закон,

Что сильна его держава,

А вокруг льстецов орава,

Фимиам со всех сторон.

Время – пепел, без следа

Разлетится в никуда,

Только смерть вовек пребудет,

Короля она пробудит

Разом – раз и навсегда.

Спит богач, во сне влеком

Полным денег сундуком,

И того не разумеет,

Что во сне доход имеет,

А проснется – бедняком.

Спит бедняк в своем дому.

Нищета – его подруга.

Как во сне придется туго

Горемычному ему!

А жилец иного круга

Видит сон, что он – в верхах,

Нить судьбы в его руках…

Все за чистую монету

Принимают сказку эту –

Все надежды терпят крах…

Сплю и сам я наконец –

В кандалах живой мертвец –

И во сне моем не новы

Ни решетки, ни оковы,

А ведь снился мне дворец!

Что такое жизнь? Темны

Тени призрачной страны,

Странных знаков вереница –

Жизнь лишь сон, который снится,

Но и сны – всего лишь сны.

 

* * *

Может, небо скажет мне –

Годы медлило с ответом! –

Отчего зимой и летом

В этой дикой стороне

Я, при солнце и луне,

Так несчастен, что не светит

Мне надежда, путь иной

Не открыт передо мной?

Кто за боль мою ответит?

Бог, должно быть, шельму метит

Уж за то, что рождена

В этот грешный мир она!

Горько плачу и стенаю,

Но, убей меня, не знаю,

В чем она, моя вина?!

Ах, неужто на примете

Никого виновней нет?

Самый страшный грех на свете –

Грех рождения на свет.

Осужден на столько лет!

Разве я – как тут ни сетуй –

Всех виновней в жизни этой?

Лишь ко мне судьба глуха?

Я один помечен метой

Первородного греха?!

Птица в небе рождена,

Радость зрения и слуха.

Как цветной букетик пуха,

В вольном воздухе она!..

Но во мне – побольше духа!

Птицу манит высота,

Птица пеньем занята,

Бросив деток в чистом поле…

У меня – мечта о воле,

А свобода отнята!

Зверь рождён на склонах гор.

Как резцом, украсил шкуру

Звездных отсветов узор.

Исказит его натуру

С человеком вечный спор:

Власть людскую проклиная,

Низведённый до скота,

Зверь взъярится от кнута!..

У меня судьба иная,

А свобода отнята!

Рождена на глубине

В скользких водорослях, в тине,

Рыба плещется в путине,

Челночком скользит на дне.

И, свободная вполне,

Век верна своим проказам,

Беззаботна и пуста,

Вдруг во тьму ныряет разом…

У меня яснее разум,

А свобода отнята!

Средь цветов ручей рождён,

Но не знает их имён.

Под листвой весенней, клейкой

Вьётся он холодной змейкой,

Равнодушен, отчуждён.

Всюду пышность, красота,

Но на новые места

Он стремится в безучастье…

У меня – избыток страсти,

А свобода отнята!

Гнев кипит и днем, и ночью.

Беззаконие воочью

Вижу. Как беду избыть?

Изорвать бы душу в клочья,

Сердце вдребезги разбить!

За тюремной крепкой дверью

В милосердие не верю:

«Мне отказано,  – кричу, –

В чём не отказали зверю,

Птице, рыбе и ручью!»

© 2016 Московская организация литераторов Союза литераторов РФ