ПОЭЗИЯ

Марина Матвеева, Симферополь, Республика Крым

 

Дома

 

Дом твой, наверное, женского рода –

Дама Прекрасная, страстная Дома…

Ты ей Домина – хозяйка. Природа

сути ее – непостижней Содома.

 

Как по ночам удаётся ей плакать,

чтоб без чернильных потёков ланиты?

Платье ее – первотканое злато.

Лак на ее волосах – из гранита.

 

Душу её, как живую Джоконду,

чтобы познать – приходили, смотрели.

Небом её любовались с балкона,

блеском фен-шуйных её ожерелий…

 

Мой же Квартир – явно мальчик. И хиппи.

Детски распатлан и феньками мечен.

Странно, что им, как в арт-хаусном клипе, –

вечные встречи, предвечная встреча…

 

Странно, что оба скрывают поэта…

Впрочем, не так-таки он и скрывался.

Вот и не странно – что тостят за это

райски! – вдвоем – и Мерло, и пивасик.

Ролёвка

 

(Поэзии)

 

Я стала тобою на четверть, треть…

На две… На тройное сальто.

Ирония… Чтобы не умереть

от вывернутых гештальтов.

Ирония… Глауберова соль.

Цинизменность из-под дыха.

Прости, если можешь. Такая роль,

как ты, не бывает тихой.

Ей в дикое поле – и выйти в крик…

Потухшим вулканом силы

лежит тишина под крестом улик:

вхождение – выносимо.

Подобие может: улыбки рот,

спокойствие, бой, насмешку.

…подобие так же, как ты, умрёт,

в твоей тишине кромешной…

Ан нет! Завоюет страну глухих

в стосмысленностей каскады!

Подобие выйдет стрелять в других,

чтоб стрелы их стали градом.

Подобие выйдет стрелять в себя

сквозь солнце на горной круче.

И боги бегут от него, трубя

во все грозовые тучи.

И медью шарахнет в скалу прибой,

железом под ноги ляжет…

Но людям о том, каково – тобой –

оно никогда не скажет.

Оно для людей – небосильный страх,

штормящая беззащита…

Распахнутым эхом гореть в горах,

теряя свои ключи там…

Оно ненормально. И это – жизнь!

И это – её коварство!

Подобие, сила моя, кружи

над миром,

сияй и царствуй!

 

* * *

Вновь по улицам города возят мессу

поклонения богу неандертальцев.

Ты намедни сказала сему процессу:

«Вот глаза мои, но не увидишь пальцев», –

 

и ошиблась. Не пальцы ли бьют по клаве,

вышивая оттенки для скепт-узора

социолога, плавающего в лаве,

будто рыбка в аквариуме – не в море,

 

где прекрасная юная менеджрица

привселюдно вершит ритуал закланья

женский сущности, сердца… Потеют лица,

и у почек несвойственные желанья,

 

и у печени в самом ее пределе

пролупляется гордость так малосольно…

У дороги, роскошный, как бомж при деле,

серебристый от пыли, растет подсолнух.

 

Он кивает ей: «Дева, менеджируешь…

Вот и я тут – питаюсь, а не пытаюсь.

Кто нам доктор, что сити – не сито – сбруя,

пылевая, ворсистая, золотая…

 

Кто нам Папа и все его кардиналы,

кто нам Мама, пречистый ее подгузник,

что кому-то премногого стало мало,

что кому-то и лебеди – только гуси.

 

Кто нам Бог, что сегодня ты устыдилась,

как вины: ты – какая-то не такая…

Не рыдаешь без сумки из крокодила…

А всего лишь гердыня – и ищет кая.

 

Он придет, пропылённый, как я, бродяга.

Он придет – и утащит. Туда, где надо…»

Лето. Менеджаровня. Пустая фляга.

Нечем даже полить тебя, цвет без сада.

 

Нечем было б утешиться, кроме вер, – да
нечем даже развеситься, обтекая…

Вновь на улице города злая Герда

раздает нам визитки… «Какого Кая?»

 

Комугда

 

          В мире есть трое ненасытных:

          смерть, пустыня и женское лоно.

                                        Арабская философия

 

Кто Комугде не даёт, тот безданно сгинет.

Солнце белое моё, я твоя пустыня!

Паранджа мне не идет, куфия тем паче.

Принеси мне небосвод – расфасуем в пачки.

Их павэсым на вэрблюд – и по каравану.

Кошельки – пещерный люд: не берут нирваной.

Нет бы просто, как балет, сквозь пустыню клином…

Сколько надо было лет, чтоб её покинуть!

Сорок или сорок два – ох, ненасытима!

Сколько надо было вас для её интима!

Сколько смерти, рождества… И опять брюхата:

из ложесен – голова, а в зубах граната.

Сколько надо было спин, плёток, нефти, шёлка,

чтоб единственный один истину нашёл там –

да вскричал ей: «Гюльчатай, ой, закрой скорее!

Ты огромна, как Китай бедного еврея,

ты прекрасна, как глаза древних моавитян,

потому я только за, что конец не виден…».

Вот такие, брат, дела под аллахобогом.

Рядом скачет Абдулла на коне трехногом.

© 2016 Московская организация литераторов Союза литераторов РФ